Газета "Вестник Отрадного"
№16 (1283)
20 апреля 2017 года

 Пятница, 28 апреля 2017 года 10:18:04 (GMT+4:00)На сайте пользователей/гостей: 0/2 
Афоризм недели:

История — это тот учитель, который дает мудрые советы на завтрашний день.

К.СЕРЕБРЯКОВ 

Лучшее
свежего номера

Поиск:  


реклама
Тень прошлого
№45 (894) 05.11.2009 г. 
Украденное детство Татьяны Уткиной

Репрессии… Враги народа… НКВД… Слова, обозначающие чуждые для сегодняшних дней понятия. Но в 30-е годы прошлого столетия они коснулись тысяч и тысяч советских граждан, когда многочисленные лагеря и ведущие стройки социализма были полны «политических», осужденных по пресловутой 58-й статье.

Очень многие отдали свои жизни в слепой и безжалостной охоте государства на «врагов народа», уверенные, что произошла страшная ошибка. Другие вернулись домой, но были больны, сломлены молохом ГУЛАГа. Им, заклейменным на всю жизнь, лишь спустя десятилетия удалось вернуть честное имя. Очень несладко приходилось и семьям репрессированных. В одночасье став отверженными, они в полной мере хлебнули и голода, и людских пересудов.

Жительница Отрадного Татьяна Владимировна УТКИНА – дочь репрессированного. До сих пор она со слезами вспоминает украденное у нее детство…

***

…Моя семья родом из Вологды. В 30-е годы, в годы первых пятилеток, молодая советская страна осваивала свои необъятные просторы. Молодежь по зову партии, да и по собственному желанию отправлялась на неизведанные земли. Мой папа Владимир Иванович СМИРНОВ с двумя друзьями в 1935г. поехал на Дальний Восток. Специальность у них по тем временам была неплохая – машинист на железной дороге. Через пару лет, устроившись на работу и обосновавшись на новом месте, папа приехал за нами, своей семьей. Жили нормально: отец работал по специальности, в августе мама нам с сестренкой подарила братика, и никто не думал, что нас ждет впереди.

Мне было уже 8 лет, и я хорошо помню, как холодной зимней ночью 1937-го в дверь раздался настойчивый громкий стук. В чем дело? Папа отворил. На пороге стояли сотрудники НКВД. До сих пор в глазах стоят их страшные черные шинели и фуражки с синими околышами.

— Ты Владимир Смирнов?

— Я.

— Собирайся!

— Куда, ночь на дворе, завтра в рейс идти…

Подгоняя тумаками, его заставили одеться и, ничего не объясняя, куда-то увели. Мы прильнули к окошку: во дворе стояла большая машина (их тогда называли «черный воронок»). Отца затащили внутрь и пошли дальше, по четырем подъездам нашего железнодорожного дома. В ту ночь забрали троих: папу и двух его друзей-земляков. Дождавшись утра, мы побежали к парторгу паровозного депо ТРАВИНУ, жившему в том же доме. Но он тоже ничего не смог объяснить. Все пребывали в неведении, но уже через 2-3 дня мы стали ощущать, что отношение к нам соседей, знакомых и друзей по двору резко изменилось — с нами перестали разговаривать. Вскоре мама узнала, что папу с друзьями забрали как врагов народа. Их обвиняли в заговоре, якобы они сговорились пустить под откос поезд, в котором на Дальний Восток должен был приехать нарком, герой Гражданской войны Климент Ефремович ВОРОШИЛОВ. Конечно, это была полная чушь, но в те годы враги мерещились энкавэдэшникам повсюду. Похоже, они и вправду верили, что страна опутана сетью заговоров против социализма, пока многие из них сами не оказывались в лагерях как враги народа.

Это тяжкое клеймо теперь уже прочно легло на наши плечи. Семье и детям врага народа доверия никакого, мы такие же, как наш отец. Мы стали как прокаженные, нас обходили стороной. В школе ребятишки с нами не играли, будто малыши могут быть тоже в чем-то виновны. Когда всех принимали в октябрята, меня обошли стороной. Было очень обидно…

Вскоре маму уволили с работы, и мы остались без средств к существованию. Не напрасно говорят, что беда не приходит одна: когда никого не было дома, в квартиру забрались воры и вытащили буквально все. Остались стол, кровати, на них кое-какое тряпье. Помощи «врагам народа» ждать неоткуда: соседи не замечали, парторг Травин не то что помочь – он боялся с нами заговорить. Мама его понимала: он очень не хотел отправиться за нашим папой. Помню, что бедствовали тогда мы сильно, жили голодно и холодно.

Перебивались тем, что кому-то за куски мыли полы, нянчили детишек. Потом маму наконец-то взяли на работу в пекарню, в дрожжеварку. Платили сущие гроши – около 40 рублей, которые прокормить нас, конечно, не могли. Весной взяли за рабочим поселком участок под картошку, посадили огурцы, помидоры. Летом собирали всякие травы, грибы – все, что годилось в пищу. Маме в пекарне иногда разрешали нас немного подкормить. Когда пекли хлеб, на краях формы оставалось тесто, которое поджаривалось в маленькие корочки. Их-то нам и разрешали обламывать. Еще горячие, они казались необычайно вкусными…

Про папу ничего не было слышно. Потом пришло извещение, что его друзей расстреляли, про него самого — никаких вестей. Пришел 40-й год. Перед самой войной возле нашего дома опять появился «черный ворон», из которого, как мешок, выволокли отца. Его было не узнать. Некогда высокий широкоплечий красавец, он был опухший, обрюзглый, совсем больной. Под ноги бросили паспорт. Помню, что никаких отметок об аресте в нем не было. Папа рассказал, что их очень сильно били, издевались, как могли, требуя признания о готовящейся диверсии. Друзья не выдержали пыток, что-то подписали, но он твердо стоял на своем: «Бейте, как хотите, но я ни в чем не виноват и признаваться мне не в чем. Мы приехали осваивать Дальний Восток, а не наркомов взрывать». Перетерпев все мучения, он так ничего не подписал, чтобы мы не остались детьми врага народа.

Со временем отношение окружающих к нам понемногу изменилось. Отец все же вернулся, хотя недоброжелатели нашептывали, что просто так никого не забирают и тех двоих-то расстреляли… Мы действительно ничего не могли доказать и потребовать. Черное пятно незримой тенью преследовало нас почти всю жизнь.

Войну мы пережили очень тяжело. Из обуви у нас, детишек, были одни резиновые сапоги 40-го размера. Набивали их сеном, потому что ни носок, ни портянок не было, и по очереди бегали в школу.

Отцу приходили повестки из военкомата, но о фронте с его здоровьем не могло быть и речи. Переломанный и избитый, он еле передвигался. Когда немного оклемался, его все же мобилизовали в рыболовецкую бригаду на озеро Балонь. Оттуда мы получили пару коротких писем: «За меня не волнуйтесь, я жив-здоров, ловим рыбку для фронта…» Домой он вернулся уже после войны, но пожить не пришлось: здоровье было полностью подорвано, и папа умер…

***

Меня порой спрашивают, почему вашу семью оставили в покое, никуда не сослали? Думаю, что просто ссылать было некуда: станция наша находилась на самой окраине Дальнего Востока. Отнимать тоже нечего — ни скотины, ни имущества не имелось.

После войны, окончив 7 классов, я поехала в Благовещенск продолжать учебу. Учились мы хорошо, при всей нашей бедности мама была строгой, следила, чтоб с уроками у нас все было в порядке. Очень хотелось поступить в техникум, но стипендия была очень мала, даже мне одной на нее не прожить. Помощи безотцовщине ждать неоткуда, пришлось вернуться домой. Научилась печатать на машинке, устроилась работать в воинскую часть, стала приносить в семью какие-то деньги (нам, вольнонаемным, давали продовольственный паек). Мама хвалила сквозь слезы: нет кормильца отца, теперь на тебя надежда…

***

Прошло много лет. К сожалению, от отца у меня не осталось каких-то памятных вещей: ни рубашки, ни шапки, ни фотографии. Мы старались все убрать, уничтожить, чтобы никто нас не попрекнул, что в этом доме жил враг народа. Несмотря на то что папу отпустили, эта метка все же висела над нами. Приехав в Отрадный, я об отце никому не рассказывала. И мама, спустя столько времени, все равно боялась, просила: «Никогда о нем не говори». Вот так ломали семьи «врагов», что приходилось отказываться даже от памяти своих близких. Действительно, это были страшные времена. Попасть под подозрение можно было за анекдот, за неосторожно брошенное слово. Скажешь, жить, мол, как тяжело – ночью за тобой уже «воронок»: ага, строй не нравится, социалистическую родину хаешь. Процветали доносы, и с неугодным тебе человеком можно было легко расправиться росчерком пера. И папу тоже кто-то оклеветал, только теперь об этом никто не узнает…

***

Мама умерла 12 лет назад, и знакомые посоветовали мне похлопотать о документах, подтверждающих невиновность отца. Спасибо сотруднику горадминистрации Любови Ивановне НЕНАШЕВОЙ. Благодаря ее хлопотам, где-то в архивах нашлись нужные бумаги, и мне вскоре выдали документ, что я – дочь реабилитированного. В связи с этим получила некоторые льготы: прибавку к пенсии, безплатный проездной билет на электричку и возможность раз в год по железной дороге съездить в любой конец страны за полцены. Была у меня мечта съездить на Дальний Восток, где прошло столь трудное детство, но государство льготный проезд с реабилитированных сняло. Видимо, эта ноша оказалась для него непосильной…


Рейтинг: 894
Александр ЩЕРБАКОВ
09.11.2009

в начало страницы

Комментарии к статье: не найдены.

Добавить комментарий к статье:
Текст комментария:
Ваше имя:
Ваш E-mail:
Введите это число      
Темы недели:
  • По данным Стокгольмского международного института исследований проблем мира, в 2016 году российский бюджет потратил на оборону 69,2 млрд. долларов, Подробнее...
  • Прожиточный минимум в Самарской области увеличился на 70 рублей. Подробнее...
  • Голосование:
    Платите ли вы
    за капитальный ремонт?
    Да
    Нет и не буду
    Буду платить только после проведения государством капитального ремонта моего МКД
    Готов(а) платить, но в меньшем размере
    Готов(а) платить, если будет определен более четкий механизм накопления денежных средств
    Гостевая книга

     
    Разработка сайта daa
    Техническая поддержка городской интернет-портал Отрадный.NET
     Сгенерировано за 0.355 сек.